Лента новостей
Российский боец Шлеменко уступил голландцу Мусаси Как XIX съезд КПК изменит Китай и его отношения с миром Синтетический майдан Ксения Собчак стала соперницей Путина на выборах! Можно ли купить счастье? Берлинский стартап обходит российский закон о цензуре Аннексия аннексии рознь: Крым и Голанские высоты НАТО против России: почему самая большая военная опасность для Европы сосредоточена в Прибалтике Задержано руководство петербургского отделения Росмолодежи В НАТО признали неготовность дать отпор России Politico предположил запрет Трампом публиковать документы об убийстве Кеннеди МИД России указал на безответственность позиции Трампа по Ирану Неизвестный с ножом напал на прохожих в Мюнхене Северная Корея рассказала об игре Трампа в «ядерный футбол» США возложили на Россию ответственность за налаживание отношений между странами Google вознаградит хакеров за взлом своих приложений Греф раскрыл секрет успеха Смех Путина заставил британцев поиздеваться над «идиотом-Трампом» Почему Турция решила покупать ракеты у России? Возможно, «Пэрис Хилтон» российской оппозиции — это на самом деле кремлевская «Ким Кардашьян» После Ракки Асад при поддержке России надеется вернуть потерянные в ходе войны территории Россия смахивает пыль с советских инструментов пропаганды Речь Путина похожа на выступление следующего президента, однако он хранит молчание о своих планах на выборы Тарантино покаялся в бездействии во время домогательств Вайнштейна Немецкие спецслужбы уличили в провоцировании теракта в Берлине

Варваре 43 года. 18 из них она живет с диагнозом ВИЧ. С тех пор каждый день ей приходится бороться - и не только за жизнь, но и с гневом, одиночеством и недоумением: как любимый человек, которому она когда-то доверилась, мог скрыть от нее, что заражен?

«Короткий роман, вряд ли у нас получится что-то серьезное – думала я, когда познакомилась с Антоном. Но очень скоро мы стали жить вместе. Мне было 24, ему 29, за несколько месяцев до нашей встречи я рассталась с отцом моего сына – Кириллу тогда едва исполнился год. Я была, что называется, видной девушкой, энергичной и независимой. А он – военный репортер, мужественный, красавец, устоять было невозможно. Сын сразу же привязался к нему. А мы оба с головой окунулись в наш роман. Я бросила работу и город, где жила, и поехала за ним в Питер. Мы хотели пожениться и вскоре завести ребенка – девочку. Мы были счастливы.

Спустя год после нашей встречи, проходя профилактический осмотр у гинеколога, я сдала несколько анализов, в том числе и на ВИЧ. Я была совершенно спокойна: мы с Антоном были влюблены и не изменяли друг другу. Какие могли быть сомнения? В первые дни знакомства мы все выяснили («У меня все в норме, а у тебя?» – «У меня тоже»). Спустя несколько дней позвонила врач: «К сожалению, анализ на ВИЧ у вас положительный».

Меня как будто с силой кто-то ударил в живот. «Не целуйте вашего ребенка в губы», – добавила она и положила трубку. Я сразу же с ужасом подумала об Антоне: ведь я могла его заразить! Я бросилась в комнату и все ему рассказала. Он сперва замер, а потом стал повторять, как автомат: «Я так и знал, я так и знал, я так и знал...» – «Что ты знал?!» Тут он заплакал и сказал: «У меня ВИЧ уже 12 лет».

В первую минуту я ровно ничего не поняла, просто не могла понять. Я попросила его повторить. Он объяснил, что хотел мне все рассказать с самого начала, но не решился, а с каждым днем признаться было все сложнее. Он сказал, что надеялся, что наша любовь окажется сильнее вируса. Я была потрясена, оглушена. Просто убита. Оказалось, что вся его семья, которая так тепло приняла меня и моего сына, – все были в курсе. И никто из этих людей не счел нужным предупредить меня об опасности.


В один миг мой супергерой превратился в слабака и труса, которому хватало мужества на то, чтобы вести военные репортажи из Югославии, но не на то, чтобы меня защитить. И все же я продолжала его любить, уговаривая себя, что эта кровная связь соединила нас не на жизнь, а на смерть. Я не только не ушла от него, я стала его утешать. Он рассказал мне об этих двенадцати годах ада, молчания, страха, что все раскроется, что его уволят с работы. О том, что, попав в больницу с аппендицитом, он чувствовал себя прокаженным, потому что персонал не хотел к нему прикасаться, там избегали даже разговаривать с ним… Он не мог себе представить: скажи он мне все это и раньше, я все равно осталась бы с ним. Между тем я уверена, что поступила бы именно так.

Тогда я думала, что мне остается жить каких-нибудь пару месяцев. Комбинированной антиретровирусной терапии в то время еще не существовало. Единственным известным средством были разрушающие печень препараты, принимать которые было рискованно. Оставалось лишь надеяться, что болезнь не проявится. Ведь шансов побороть ее практически не было. Мы с Антоном регулярно проходили тесты на иммунный статус и вирусную нагрузку, просто следили за показателями. Это все, что можно было сделать.

Никто не хотел меня слушать, не хотел говорить о том, как это возможно –любить человека, заниматься с ним любовью и осознанно передавать ему смерть

Я объявила траур по моей жизни. Отдалилась от сына, чтобы хоть как-то уменьшить его страдания от моей неминуемой близкой смерти. Я сама прошла через подобный опыт несколько лет назад, когда потеряла мать. Свои страхи я скрывала от друзей и близких, чтобы не тревожить их… О самом СПИДе мы с Антоном никогда больше не говорили. Как, впрочем, и ни с кем другим: я очень быстро поняла, что это запретная тема. Рак, диабет, другие болезни – пожалуйста. Но ВИЧ-инфекция – нет. Даже упоминание о ней пугает людей. Как рассказать о таком близким? А тем более – всем остальным.

Я оказалась в абсолютном одиночестве. Звонила по телефонам доверия разных ассоциаций. Везде мне говорили одно и то же: «Вы жертва вируса, а не того, кто вас им заразил. Радуйтесь, что вы еще живы, и переверните эту страницу». Никто – ни Антон, ни врачи, ни кто-либо другой – не хотел говорить о том, как это возможно – любить другого человека, заниматься с ним любовью и осознанно передавать ему смерть.

Я цеплялась за жизнь как могла, но чувствовала себя совершенно потерянной. Чего я только не делала, один раз даже пыталась покончить с собой, чтобы на меня наконец обратили внимание. Все было во мраке. И так продолжалось три года... А в один прекрасный день я узнала, что Антон мне изменяет. Часто и уже давно. И по-прежнему без презерватива. Наша история ничему его не научила. Он катился к могиле в каком-то безумном вихре, закрыв глаза, отрицая все и вся. И я внезапно как будто очнулась. Перестала чувствовать себя жертвой. Нужно было прекратить эту бойню. Меня захлестнуло негодование, и я наконец бросила Антона.

Моя ненависть словно возвращала меня к жизни. Я оказалась соучастницей и чувствовала вину за то, что он сотворил и продолжал творить. Я стала искать адвоката, искать поддержки. Это было очень трудно: никто не хотел меня слушать. В общественных организациях, которые поддерживают ВИЧ-инфицированных, мне говорили, что мой случай «особенный», что настоящие проблемы – это эпидемия ВИЧ среди наркоманов, гомосексуалистов, проституток или на территории Южной Африки. И что клеймить тех, кто заражен, преступно. Мне пришлось выслушать обвинения в гомофобии, расизме, фашизме. Хотя от всего этого я бесконечно далека.

И никто не хотел понять, что чувствует тот, кто заразился от человека, которого любит, которому доверился. Что это предательство тяжелее, чем угроза самой болезни… Гнев и ярость разрывали меня изнутри, и я объявила войну. Когда Антон пригрозил, что мне же будет хуже, если я расскажу о его поведении, я почувствовала, что вернулась к жизни окончательно. Через ненависть. Я нашла ассоциацию женщин, живущих с ВИЧ/СПИДом. Оказалось, что не я одна переживаю этот ад.

Я подала на Антона в суд. Не для того, чтобы ему отомстить – я хотела, чтобы он осознал всю тяжесть последствий своего безумного поведения и остановился. Дело было прекращено за отсутствием состава преступления. Как будто всего, что со мной произошло, просто не было… Несколько лет спустя я узнала, что во Франции суд впервые приговорил виновного в заражении: в 2005 году мужчина получил шесть лет за то, что заразил двух молодых женщин, зная, что сам является носителем ВИЧ-инфекции. Однако большинство ассоциаций по борьбе против СПИДа не поддерживают идею уголовного наказания за передачу вируса: по их мнению, это не поможет остановить его распространение.

Сейчас моему сыну уже 20 лет. Он чудесный, здоровый парень. Физически я чувствую себя более или менее нормально – насколько это возможно, когда внутри уже 18 лет живет вирус. Благодаря терапии мой иммунитет пока держит удар, но у лекарств есть побочные эффекты: выпадение волос, хроническая усталость, нейропатия, остеопороз… Я научилась с этим жить. Хотя по-прежнему не могу смириться с предательством Антона, с его оглушительным молчанием все эти годы. Я стараюсь жить в мире с собой и с теми, кого я люблю. И самое главное – я по-прежнему здесь».